Иван да Марья

Когда Иван открыл входную дверь, в холодный сырой подъезд полилась уютная сладковатая теплота его дома. Несколько секунд он помедлил в проеме. Стоило войти в прихожую, снять пальто и ботинки, как пряное, едва уловимое ощущение сразу же улетучится. Дорогой сердцу дом — словно дорогие духи: первые секунды ты наслаждаешься их ароматом, но быстро привыкаешь и равнодушно принимаешься за свои обычные дела.
Маленькая жемчужная ракушка бра, жившая по соседству с зеркалом, бросала полосатые отсветы на золотистые обои.
«Не спит. Ждет», — заключил Иван и тихо притворил за собой дверь.


И в каком она теперь настроении? Он бросил взгляд на наручные часы. Пол-одиннадцатого. М-да… Следует готовиться к худшему. Перевалило за десять, значит, будет двухдневная «молчаливая забастовка», которая непременно закончится слезами. Нехорошо. Еще и за три дня до такого события! В этот раз он не на шутку оплошал. Можно, конечно, назавтра отправиться в ювелирный и купить ей новое серебряное колечко. Она давно уже заглядывала на одно с лазуритом. Но явиться в пол-одиннадцатого с севшим мобильным телефоном было уж слишком! Колечко могло не помочь.
Не исключено, впрочем, что Маша увлеклась чтением и не ждала его целенаправленно. Тогда все обойдется несколькими упреками и парой колкостей. Они поужинают вместе, и Иван поделится с ней одной своей идеей. Еще в обед, в типографии, ему страшно хотелось рассказать ей о новой задумке, но телефон предательски угас в тот самый момент, когда он набирал номер. А по пути домой Иван наскочил на Костю и коньяк, и последовал за ними, словно колесо, что оторвалось от брички и летит в кювет.
— Ау, Маш? — несмело позвал Иван, осторожно подселяя свое пальто к розовой болоньевой куртке. — Ау?
Тишина обиженно глянула на него из спальни и отвернулась.
— Я вам денежки принес, за квартиру, за январь! — весело процитировал Иван. Его провинившийся ум всегда выдавал череду каких-нибудь глупостей, никак не относившихся к обстоятельствам, но немного смягчавших напряженную обстановку. — Ау? Кто сказал «мяу»?
Из комнаты послышалось едва уловимое шуршание, и опять все стихло. Иван раздвинул бамбуковые шторы и просунул голову между бряцающими палочками, сверкая глуповатой, приправленной коньяком улыбкой.
Маша сидела в кресле из зеленого флока, величественно выпрямив спину. Как многие женщины высокого роста, обычно она сутулилась, подсознательно желая казаться более хрупкой. Но в моменты ссор всегда выпрямлялась, отчего становилась гораздо выше Ивана. На крупных ярких чертах ее лица запечатлелась глубокая печаль. Пожалуй, даже слишком глубокая для той причины, которой она была вызвана. Если бы тоска Сары Вудраф была настолько же выразительной в тот момент, когда Чарльз Смитсон нашел ее в семейном отеле Эндикоттов, он не стал бы медлить с признанием до утра и, возможно, не потерял бы свою возлюбленную навсегда.*
— Машуня, я пришел, — сообщил Иван и вышагнул из бамбукового дождя с победным видом, словно конферансье в конце удачного концерта из-за занавеса. — Ты рада?
Она швырнула в него яростный взгляд и разомкнула надутые губы, чтобы сказать что-то резкое, но передумала, гордо отвернулась к окну и процитировала наигранно патетическим тоном:
— Пробило десять. В доме тишина.
Она сидит и напряженно ждет.
Ей не до книг сейчас и не до сна,
Вдруг позвонит любимый, вдруг придет?!**
Обрадованный неожиданным прощением, которое прозвучало в этом родном, низковатом и оттого глубоком голосе, Иван бросился на пол перед креслом и погрузил лицо в полы ее халата, пахнувшего луком, жареным до корочки мясом и, отдаленно, стиральным порошком. Ему повезло. Сегодня, должно быть, выпал один из тех замечательных волшебных вечеров, когда Маша находилась в игривом расположении духа. Еще немного она поиграет в уязвленное самолюбие, а потом станет шутить, увлеченно рассказывать о том, где была, и показывать в лицах тех, кого встретила за этот долгий день их разлуки.
— Ванька, встань-ка!
Иван получил болезненный щелчок по макушке, но остался неподвижным.
— Не встану. Соскучился.
— У Верки был, а коленок не натискался?
— Статьи тискал, очерки тискал, Верку — не тискал! И вообще, чего ее тискать, она старая.
— Ах, ты ж скотина! Она на три года меня моложе!
Иван поднял хитрое лицо и теперь получил щелчок по лбу.
— Чем это ты так пахнешь? Мяско на ужин?
— А что, Верка больше не кормит своих хахалей?
— Машуня, я был у Костика. Мы выпили немного, поговорили.
Она немного помолчала, шевеля ногой так, что его голова раскачивалась на коленях, как неваляшка. Потом сказала:
— Я знаю, что у Кости. Я его Любе звонила еще в семь.
— Причем же тут тогда Верка?
— А притом. Ты мог быть и у нее. Гипотетически.
— По лбу ты меня треснула совсем не гипотетически.
— А ты не заслужил? Через три дня наша свадьба, а ты даже не вспомнил, что сегодня после работы должен был идти со мной за платьем.
— Ах ты черт!
Иван прикусил губу и устремил на нее снизу-вверх умоляющий взгляд.
— Как же это я забыл!
— Как-как, как всегда. Рюмка коньяка, и понесся Ваня по кочкам.
— А что же теперь делать?
— Теперь — подбирать туфли под то дорогущее платье, которое я выбрала без тебя.
Огонек в ее глазах будто сигналил азбукой Морзе: «Ты ведь хочешь на него посмотреть? Ведь хочешь?»
— Покажи мне его, пожалуйста, — попросил Иван, и она тут же оттолкнула его и вспорхнула с кресла.
Через пару секунд из-под покрова стрекочущей полиэтиленовой пленки появилось нежно-бежевое платье с мелкими цветочками, вышитыми шелком и бусинами под жемчуг.
— Ты же, вроде, хотела белое?
— Хотела. Но это мне очень понравилось. Да и зачем белое? Свадьба-то у меня не первая.
— Оденешь?
Она отрицательно покачала головой:
— Нет уж. Только через три дня. Чтоб хоть какой-то сюрприз. Кстати, насчет сюрпризов: Наденька прислала посылку. Я сегодня забрала.
— Да ты что? Давай откроем!
— Не знаю. Наверное, это подарок к свадьбе. Нужно подождать.
— Машик, ты ведь знаешь, что мы все равно не дождемся. Тем более, там письмо будет. Ты дотерпишь?
Маша глянула на него притворно осуждающе. Потом спрятала платье в шкаф и вынула оттуда небольшую картонную коробку, покрытую бежевым скотчем и разноцветными наклейками. Иван тем временем уже достал из секретера канцелярский нож.
Устроив посылку в центре дивана, они сели по обе стороны от нее и некоторое время, словно сговорившись, не приступали к разоблачению этой маленькой тайны. Разглядывали надписи, проводили пальцами по гладкой ленте скотча, над которой пару недель назад, наверное, трудились заботливые и любящие руки Надежды.
— Ну что, режем? — спросил, наконец, Иван.
— Режем!
Застрекотал рвущийся картон, и на пол, словно огромные конфетти, полетели обрывки бумаги.
— Гляди быстро, письмо есть?
— Не торопи меня.
Маша наклонилась над ящиком и выудила белый незапечатанный конверт. На одной его стороне темно-красным карандашом был нарисован большой рубин, отбрасывающий почему-то желтые треугольные лучи, как солнце в мультфильмах.
— Ну, читай!
— Не торопи!
Маша достала из кармана очки, надела их на кончик носа и вынула из конверта небольшой блокнотный листок.
— «Дорогие бабушка и дедушка! — начала читать она. — Поздравляю вас с сорокалетней годовщиной свадьбы. Будьте и дальше такими же огурцами…»
— Огурцами? — переспросил Иван. Маша глянула на него поверх очков и кивнула.
— «…будьте и дальше такими же огурцами. Хоть свадьба рубиновая, на настоящий рубин денег у меня все равно нет, потому посылаю вам бумажный. Пусть сверкает на тумбочке у дедули (вы ведь не выбросили свою доисторическую тумбочку?)»
— Еще чего! — перебил Иван.
— «Так как вы у меня — два живеньких кренделька, посылаю вам по спортивному костюму (надеюсь, за год вы не растолстели и не усохли слишком, тогда костюмы должны подойти). Еще прилагаю две пары шерстяных носков, чтобы лечиться после здорового образа жизни. Носки связала сама, когда болела гриппом. Не пропали твои уроки, бабуля!»
— Языкатая, как ты, — заключил Иван. — Читай дальше.
— «В этом семестре я, кажется, буду отличницей. Аж самой противно. Очень жаль, что не могу быть на свадьбе. Но уже через месяц я приеду, и мы закатим свой отдельный пир, с рубиновым вином! Люблю вас, позвоню, чтобы узнать, дошла ли посылка. Ждите!»
Маша осторожно свернула письмо и сняла очки.
— Ну что, сначала мяско, потом мерить подарки?
— Спрашиваешь! Конечно!
Снова забряцали бамбуковые шторы, и под малиновым абажуром на кухне зажегся свет.
*Героиня цитирует отрывок из стихотворения Э. Асадова «Обидная любовь»
** Речь идет о героине романа Дж. Фаулза «Подруга французского лейтенанта»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

© 2018 Нина Шевчук ·  Дизайн и техподдержка: Goodwinpress.ru