По дороге с облаками

Спросите нескольких человек о самом необыкновенном путешествии в их жизни. Наверное, все они станут вспоминать то время, когда довелось им отправиться за многие сотни километров от дома. Сибиряк с теплотой и нежностью вспомнит, как при свете песочной луны гулял по ялтинской набережной и вдыхал запах искрящегося ночного моря. Крымчанин расскажет о том, как поразили его величественные московские соборы и простор столичных площадей. Москвич же, не исключено, с удовольствием поведает о прогулке на таиландском слоне и будет вдохновенно описывать статую золотого Будды.
Самое необыкновенное путешествие в моей жизни заняло не более трех часов. А было все так.


Ранним утром меня разбудил телефонный звонок.
— Могу я услышать Алену Сергеевну Борисову?
Бодрый альт врезался в помятое подушкой ухо, будто зубочистка.
— Это я.
«Я» получилось хриплое, отвратительное. Такое «я» могла бы изрыгнуть разве что пропитая старушка, проснувшаяся внутри мусорного бака. Впрочем, после выпитой накануне вечером бутылки дешевого вина при полном отсутствии закуски и компании, было глупо и несправедливо ожидать от своих связок лирического сопрано Лары Фабиан.
— Вас беспокоит турагентство «Авигея». Если вакансия переводчика все еще вас интересует…
— Интересует! — прохрипела я, не позволив голосу окончить фразу.
Черт возьми, меня ничего не интересует так, как вакансия переводчика! После развода с мужем прошло уже три месяца, а я только и делаю, что хожу по собеседованиям и беспрестанно дергаю за хвост свою тоску, которая больно кусает меня в ответ. Укусы лечу спиртным, на которое вчера потратила последнюю сотню.
— Очень интересует, — повторила я спокойней, чтобы не спугнуть кадровика.
— В таком случае, ждем вас сегодня не позже двенадцати.
— Двенадцати?
Я глянула на старые часы, доживавшие пятый десяток в коридоре над трельяжем. Побледнев от испуга, они показывали восемь утра. Но гораздо страшнее было то, что смотрело на меня из зеркала: возьмите сильно переваренный яичный желток, проколите в нем две глубокие дырки в виде глаз, а на место рта прикрепите кусок репчатого лука. Это даст вам довольно реалистичное представление о том, как выглядела я тем утром. Рыхлая землистая кожа, ввалившиеся глаза, бледные сухие губы. Гарпии разлетелись бы в страхе. Только то обстоятельство, что владельцы бизнеса в наших краях, как правило, не платят работникам больничное пособие, позволяло надеяться на удачный исход предстоящей встречи.
— Какие документы понадобятся на собеседовании? — спросила я после опасно затянувшейся паузы.
— Есть один нюанс.
Голос звонящего вдруг стал мягким и угодливым:
— Это будет не собеседование.
Я снова глянула в зеркало. Дела обстояли хуже, чем можно было подозревать. На «несобеседование», что бы это ни было, я с трудом годилась и после недели, проведенной в стеклянной трезвости.
— В каком смысле?
— Дело в том, — стал объяснять кадровик, — что в нашем городе сейчас проходит международный музыкальный фестиваль. Ну, вы в курсе, да?
— Да, конечно же, — уверенно соврала я.
— Каждый день прибывают новые делегации, и переводчиков катастрофически не хватает. Сегодня нужно встретить китайскую группу в полвторого. Иногородним сотрудникам предоставляется гостиница. Так что, вы, можно сказать, попадаете с корабля на бал.
Да уж. Укачало меня вчера сильно, хоть корабль в мою бухту не заходил.
— Если достойно проявите себя в течение этой недели, — продолжал уговаривать кадровик, — мы гарантируем постоянное трудоустройство.
По тону его ощущалось, что необходимость найти переводчика была очень острой. Так случается, когда кто-то из нанятых людей отказывается от работы в самый последний момент.
— Так что, мы на вас рассчитываем?
— Конечно же! — согласилась я.
Тогда кадровик продиктовал адрес и быстро повесил трубку.

Итак, до назначенного времени оставалось около четырех часов. Дорога займет три часа, значит, для того, чтобы превратиться из тыквы в Золушку, у меня был всего час.
Минут на двадцать я погрузилась в до одури ароматизированную ванную. Если в вашем гардеробе есть поношенная кофточка, и одеть больше совершенно нечего (а именно так обстояло дело с моим телом), то ее следует хорошенько выстирать и ароматизировать. Благоухание непременно сгладит впечатление, которое о ней составят глаза окружающих.
После ванны я старательно загримировала переваренный желток и надела свой единственный приличный наряд — плиссированную синюю юбку до середины колена, белую блузку из трикотажа и лакированные туфли-лодочки. Волосы собрала на затылке в крепкий пучок.
С трудом найденный под кроватью кошелек был пуст, словно жилище монаха-отшельника. Суммы, собранной по карманам курток и брюк, хватало на автобусный билет в один конец. Если что-нибудь пойдет не так, возвращаться домой придется, разве что, пешком. И на обед не было ни гроша. Окажись делегаты жадные (а так бывает довольно часто), тогда мне придется не сладко. Вернее, не сытно.
Однако, выбирать не приходилось. Никто не собирался осыпать меня предложениями о работе, а друзья, даже самые близкие, уже не снимали трубку, опасаясь, что я снова попрошу денег в долг. Потому, бросив в сумку обнаруженные в глубине хлебницы суховатый кусок батона и карамельку, я перекрестилась перед зеркалом и отправилась на автобусную станцию…

***

Маленький пустошевский автовокзал задыхался от пыли и выхлопных газов. Счастливые энергичные новоприбывшие резво перетягивали разноцветные сумки. Их глаза горели в предвкушении отдыха. Те же, кто уже отдохнул, медленно и устало ползли к своим автобусам, дабы отправиться в родные города.
От касс, словно от сорнякового семени, тянулись длинные отростки очередей.
«Не успею!» — решила я и побежала к автобусу, чтобы искусить водителя взяткой и пристроиться хотя бы на ступеньках. Работа переводчика — билет в новую жизнь. Безбилетный проезд в автобусе по сравнению с этим — сущий пустяк.
Но водитель, толстый усатый дядька с орлиным носом и равнодушным взглядом, отрезал, не глядя в мою сторону:
— Я не обилечиваю. Идите в кассу.
— Но я не успею до отправления!
— Ничем не могу помочь. Контролер зайдет, я штраф из-за вас платить буду.
Злобно пнув подножку, я снова побежала в заросли сорняка, которые за минуту моего отсутствия дали новые бурные побеги. До отправления оставалось не больше четверти часа. Люди толкались, потели, злились, ругались, подгоняли друг друга, без нужды толкали вперед сумки, оцарапывая голые лодыжки окружающих, будто это могло ускорить продвижение очереди. Пару раз меня больно ткнули локтем под ребра и раз даже дернули за пучок на затылке.
«Через тернии к звездам», — думала я и терпела молча.
Когда огромная, словно борец сумо, кассирша уставилась на меня через залапанное стекло, до отправления оставалось три минуты.
— До Зеленоморска! — истерично крикнула я в арочное отверстие.
— Отправление через два часа, — равнодушно сообщила тетка и начала бить по клавишам.
— Нет! Мне на тот, что через три минуты!
— Вы не успеете.
— Успею.
Она пожала плечами и подобрала из металлической лунки все мои оставшиеся деньги.
Пробираясь через толпу, я отчаянно толкалась локтями, не без злорадного желания отомстить за последние пятнадцать минут страданий. Пучок на затылке ослаб и беспорядочно болтался, юбка подскочила под самую грудь, а лодочки надрывно скрипели, угрожая потерять стертые подошвы.
— Пустите! Опаздываю. Пус-ти-те! — требовала я, не переставая работать локтями.
Выбравшись из здания вокзала, я во весь опор пустилась к автобусу, который уже выехал со стоянки и медленно двигался прочь.
— Стойте! Стойте! — кричала я, размахивая сумкой, словно белым флагом. — Остановите его! Помашите ему!
Но люди, удобно сидящие за укреплениями из своих саквояжей, пакетов и котомок, лишь глядели на меня с интересом и иронией, и оставались неподвижными, как восковые фигуры.
— Чтоб вы все расплавились, — прохрипела я, когда автобус, вильнув толстым красным задом, исчез за поворотом.
Чувство досады и обиды на себя и весь мир истерично металось внутри моей грудной клетки, глухо и больно ударяясь о ребра широким лбом, пока я стояла посреди дороги с бессильно опущенными руками.
Поработала переводчиком. Перевела последние деньги и, не исключено, единственную возможность получить приличную работу. Мысль о накопившихся долгах давила, как воды океана на погрузившуюся субмарину. Но я была сделана не из стали или титана, и рисковала в скором времени быть раздавленной в лепешку.
По сути, в тот момент я имела гораздо больше моральных прав на самоубийство, чем Анна Каренина или Эмма Бовари. В отличие от меня, первая не наделала столько долгов, а рядом со второй был преданный любящий муж.
Но смерть под колесами автобуса оказалась бы гораздо менее живописной и значительной, чем гибель на рельсах, а в столовой автовокзала едва ли подавали мышьяк.
— Дочка!
Звучный приятный голос отвлек меня от тяжелых размышлений. Принадлежал он невысокому полному мужчине среднего возраста. Круглая лысая голова с черными вихрами волос над ушами, большие глубоко посаженные глаза и огромный живот делали его похожим на бамбукового медведя. На незнакомце была льняная серая рубашка и темные брюки, пузырящиеся на коленях.
— Тебе куда ехать? В Зеленоморск? — снова заговорил он. Тогда я отметила необычную черту: глаза незнакомца обрамляли длинные густые ресницы. Таким позавидовала бы любая модница, но на лице Бамбукового Медведя они смотрелись странно, придавая, однако, мягкость и доброту его взгляду.
— В Зеленоморск, — согласилась я.
— Я тебя довезу, — радостно сообщил дядька и кивнул в сторону стареньких «Жигулей» грязно-голубого цвета.
— Не довезете, — покачала головой я. — У меня нет денег. Ни копейки.
— Зато у меня есть «Копейка».
Он снова указал на железную клячу.
— Я все равно еду в Зеленоморск. Довезу бесплатно.
Предложение привело меня в замешательство. На наших вокзалах не часто встречаются люди, занимающиеся бесплатным извозом. Такого Бамбукового Медведя уж точно следует занести в Красную книгу.
А что, если он — извращенец? Сейчас усядусь в машину и все. Пропала Алена Сергеевна.
— Я в Зеленоморск к сыну еду. У него ребенок родился. Внучка моя, — пояснил мужчина, будто угадав мои опасения.
Все-таки, на извращенца он совсем не похож. Взгляд ясный, добрый. Тело громоздкое. Он, вероятно, совсем неуклюжий и медлительный. Сексуальный маньяк из такого — не ахти какой.
— Спасибо. Вы меня очень выручите, — согласилась я.
— Тогда, трогаем!

***

Несмотря на почтенный возраст, «Копейка» была чрезвычайно ухожена. В салоне замечательно пахло чем-то вроде чайной розы. Уже через двадцать минут, пробравшись через городские пробки, мы выехали на шоссе и покатили в сторону морского берега. Летний ветер забивался в приоткрытое окно теплыми шелковыми лоскутами и приятно щекотал щеки и лоб. Разноцветные пригородные домики радостно бежали навстречу. Поравнявшись с нами, они на короткое мгновение останавливались, приветливо сверкали окнами и тут же пускались дальше, чтобы встречать следующих проезжающих.
Так же внезапно, как лазурная волна уносит с ладони горстку гладких камешков, с души моей сошла тяжесть.
— Какой хороший сегодня день, правда? — воскликнула я громко, сама себе удивившись.
— Все дни хорошие, — ответил толстяк и улыбнулся мне в зеркало заднего вида.
— Нет. Не все.
— Все, — настойчиво повторил он. — Просто это не сразу понимаешь. Как, например, звезды. Все они яркие, но об этом узнаешь только, когда их свет доходит до тебя.
Я кивнула, не желая спорить, хоть и подумала, что последние дни моей собственной жизни отличались отнюдь не чистым мерцанием далеких гигантов, а гадким душком неприятностей, которые Судьба наложила под самый мой порог. Для такого несварения она, должно быть, долго питалась салатиками в отделе кулинарии одного из местных супермаркетов.
Тем не менее, тогда, удобно устроившись за спиной своего случайного знакомого, я вдруг почувствовала, что устала себя жалеть. Еще минувшим утром казалось, что на сердце у меня — глубокое озеро тоски. Она медленно испаряется в солнечные дни и скоро возвращается проливным дождем. Но стоило мне покинуть Пустошев, как оказалось, что этой самой тоски осталось не больше стограммового стаканчика, который я осушила, не закусывая. Как самый отпетый алкоголик — увидела дно стакана, с той лишь разницей, что от этого полностью протрезвела.
Одну за другой, я вынула из пучка шпильки, больно тянувшие виски и затылок, отпустила волосы, и шелковые лоскуты ветра тут же вплелись в них, заставив танцевать вместе с собою. Толстяк снова поглядел в зеркало:
— Голодная, небось?
— Да не то, чтобы…
— На сидении около тебя сверток с пирогом. Поешь.
Под самым моим боком, действительно, лежал рулет, аккуратно завернутый в белую бумагу. Удивительно, как я раньше его не заметила. Он издавал такой соблазнительный запах, будто его достали из печи секунду назад. Без лишнего стеснения я отломила огромный кусок и принялась есть.
— Ничего себе! Вот это вкуснотища! Последний раз я такой у бабушки ела лет тридцать назад.
Но толстяк не слушал меня. Его внимание привлекло что-то впереди по курсу.
— Смотри. Твой брат по несчастью.
Я проследила за коротким белым пальцем и увидела бича, уныло сидевшего на обочине. Брат? Неужели мой вид был настолько плох?!
— Он тоже опоздал на твой торопливый автобус.
— Откуда вы знаете?
— Мне так кажется.
С этими словами дядька нажал на тормоз, и «Жигуленок» причалил к высокому пыльному бордюру, протянув метров десять от того места, где сидел бомж.
— Эй, любезный? Можешь подойти? — зазвенел мой благодетель, высунув лысую голову в открытое окно.
Мужчина нехотя повел глазами, затем медленно встал и поплелся в нашу сторону, оставив на месте свои грязные пожитки.
— Чего вам?
— Тебе ехать надо?
Ну вот, все ясно! Медведь этот — никакой не вымирающий вид и не извращенец. Обычный умалишенный на почве альтруизма. Сейчас наберет полную машину криминального элемента и подведет под монастырь и себя, и Алену Сергеевну.
— Ну, надо. И что? — грубо ответствовал бомж.
— Если в Зеленоморск, то нам по пути. Можем подвезти.
На пятнистом лице бича изобразилось удивление. Наверное, перевозку на попутках ему предлагали не чаще, чем мне работу. Наконец, почесав грязную голову, он сказал.
— Подождите тогда. Я вещи возьму.
И поплелся назад к своим убогим вещмешкам.
— Мы что, его подвозить будем? — недоверчиво спросила я, будто не поняла состоявшийся только что разговор.
— А почему бы и нет? — удивился благодетель.
— Он же, вроде, бомж.
— Да хоть Папа Римский! Что ж ему теперь, ехать никуда нельзя?
— Ну, знаете, от Папы Римского, наверное, получше пахнет!
— А тебе почем знать? Ты нюхала, что ли?
Дело принимало неприятный оборот. Новый попутчик погрузил в багажник пару мешков, затем уселся на заднее сидение рядом со мной, прихватив с собой гитару в черном чехле. Я вплотную придвинулась к двери, чтобы не измазать о неряху белую кофточку, и отвернулась к окну. С одной стороны, выказывать недовольство в моем положении было большой наглостью: мало того, что меня бесплатно везли на место назначения, еще и накормили вкуснейшим пирогом. С другой — и благотворительность должна иметь разумные пределы. Что если этот бездомный болен чем-то опасным?
— Я голосовал… Но автобус не остановился, — внезапно заявил пассажир.
— А мы так и подумали, что вы пропустили свой рейс.
Альтруист быстро глянул через левое плечо и лукаво мне подмигнул.
— На что тебе в Зеленоморск, сынок?
Мужчина ответил не сразу. Я воспользовалась заданным вопросом, чтобы обернуться и рассмотреть его. Лет ему было не больше сорока. Лицо длинное, с опущенными уголками губ, вялой бородкой и слегка раскосыми глазами. Довольно унылое, в общем-то, лицо. Длинные волосы с проседью были собраны в хвост и перевязаны ветхой серой резинкой. Несмотря на жаркую погоду, одет он был в длинный темно-зеленый плащ, слишком широкий в плечах.
— Дело есть.
Он нервно передвинул гитару.
— Какое? — привязался благодетель.
Надо же, у меня он даже имени не спросил, а тут такое участие! Видно, чем дряннее выглядит объект его сверхъестественной доброты, тем больше заботы он проявляет. Меня пирогом угощал, а этого, чего доброго, в фешенебельный ресторан пригласит.
— Курить тут можно?
— Если дама не против, — согласился толстяк.
Не дожидаясь моего согласия, бич вынул из-за пазухи сигарету без фильтра и закурил. Затем сильно затянулся, сощурив один глаз, и сплюнул в окошко. Гадость-то какая!
— Дело гиблое, — сбивчиво начал он. — Туда один воротила шоубизнеса приезжает. Он моему отцу кое-чем обязан был. Давно еще… Я музыку пишу.
Вот-те на! Музыку? Я удивленно уставилась на «ароматного» пассажира. Он же замолчал, будучи, по всей видимости, не слишком разговорчивым.
— Ты хочешь, чтобы этот человек помог тебе продвинуться? — спросил альтруист серьезно, будто разговаривал со вполне достойным кандидатом в эстрадные деятели.
— Хрен там он мне поможет! — снова плевок в окно. — Еще десять лет назад запись посылал. Никто не ответил. У них сейчас только сиськи в цене.
При последних словах он бесцеремонно ткнул пальцем в мой еле-второй размер, притаившийся под кофточкой. Я раздраженно повела плечом, отгородившись от наглеца, и процедила злобно:
— Чего же вы тогда туда намылились? Хотя, если бы вы хоть раз в неделю «мылились», шансов было бы больше!
Вместо того чтобы сказать в ответ какую-нибудь колкость, пассажир оглядел свой несчастный зеленый лапсердак, будто видел его впервые, уныло пожал плечами и отвернулся.
— А мне кажется, все у тебя получится, сынок. Музыку пишешь, наверное, хорошую. А это главное. Может быть, споешь чего? Веселее будет ехать.
Вопреки моим ожиданиям, грязнуля не отказался спеть. Даже напротив: его явно обрадовала просьба нашего благодетеля. Он сразу же выбросил сигарету в окно и закрыл его, вероятно, для лучшей акустики. Затем проворно и быстро, как опытная вязальщица накидывает петли на спицы, справился с молниями на чехле и достал гитару — неожиданно ухоженный блестящий инструмент. Мягко цепляя струны и прислушиваясь, он покрутил колки, и, наконец, сказал, прокашлявшись:
— Ангелы.
Потом начал играть. Грустные и, в то же время, светлые звуки полились из-под его пальцев. Мотив плелся сложным изящным узором, аккорд за аккордом, петля за петлей, и когда вступление подошло к концу, музыкант запел. Голос у него был тихий, но очень звучный. С первых же нот он заполнил все пространство вокруг меня так, что по телу пробежала дрожь.
На спине моей длинные шрамы,
Это от плети... или от крыльев,
Отзвук далекой, жестокой драмы,
Я знаю, ты помнишь, как это было…
Мне вдруг стало совестно за свое неприязненное отношение к нему. Такое чувство приходит иногда, если человек, о котором ты по какой-то личной причине отзывался плохо, вдруг делает тебе добро. Хочется попросить прощения, даже если он не знает о твоем досадном поступке.
Наш пассажир, несомненно, был настоящим художником. И чтобы понять это, не требовалось иметь хороший музыкальный слух или вкус. Он был из тех, чей голос и музыку можно обожать или ненавидеть, но ни в коем случае не оставаться равнодушным.
Отзвук далекой, жестокой драмы,
Я знаю, ты помнишь, как это было…
— повторил он, и пальцы побежали навстречу следующему куплету.
Но внезапно музыку прервал глухой удар, донесшийся откуда-то извне. Машина резко вздрогнула и развернулась на месте. Гитара выскользнула из рук музыканта и с визгом упала в ноги, а сам он повалился на меня, от чего я больно ударилась головой о стекло…

Когда туман испуга рассеялся, а гудящая боль в затылке немного утихла, я почувствовала на своей голове мягкое теплое прикосновение. Наш Бамбуковый Медведь стоял у открытой двери и обеспокоенно заглядывал мне в лицо.
— Дочка, ты как? Больно?
— Голова... Что случилось?
— Небольшая авария. Ты сиди, сиди. А я пойду, посмотрю.
И он растерянно двинулся к черному «Фольксвагену» внушительных размеров, который и был причиной нашей нешуточной встряски. Великан сиял на солнце, словно черный жук. На левом переднем крыле, которым он зацепил нашего ржавого малыша, была вмятина, кощунственно нарушавшая симфонию солнечных бликов, отбрасываемых отполированным панцирем машины. Музыкант, уже успевший выбраться наружу, прохаживался вокруг «жука», заглядывая в густо тонированные окна.
Через несколько секунд водительская дверь, наконец, распахнулась, и из автомобиля вышел священнослужитель очень высокого роста, в скуфье и рясе. Его худое степенное лицо выражало крайнюю озабоченность, лоб морщинился складками, словно мех гармони. На правой щеке священника красовалась большая темная родинка, снова-таки напомнившая мне о жуках.
— Здравствуйте, — начал наш благодетель, почему-то кротко улыбаясь.
— Здравствуй, — ответил священник.
Говорил он тихо, почти не открывая рот, будто находился не на дороге, а в храме. И обращался на «ты», хоть был, по меньшей мере, лет на десять младше нашего Медведя. Я тоже вылезла из машины, чтобы лучше слышать разговор, хоть голова болела не на шутку.
— Как же это ты так? — спросил поп, глядя на альтруиста сверху вниз.
— Я?
— А кто же? Ты перестраивался в первый ряд и зацепил меня. Попортил имущество, благотворителями подаренное.
Толстяк недоуменно почесал лысину, глядя себе под ноги.
— Да ты чего, святейшество, вериги попутал? — ожесточенно вступил в разговор чумазый. При этом он угрожающе перехватил гриф захваченной из машины гитары. — Мы шли по своему ряду. Ты в нас вмазался, а теперь права качаешь?
Святой отец немного попятился, но продолжал протестовать.
— Это как же? Это не я, это он… Вы знаете, во что мне обойдется ремонт машины?
— И не только твоей! — наступал музыкант. — За нашу заплатишь, да еще ответишь за физический ущерб. Девушке вон голову раскроил!
Священник быстро глянул на меня, снова попятился, потом быстро развернулся и сел в свое авто.
— А вот мы сейчас милицию вызовем, и поглядим, кто прав, кто виноват, — крикнул он из приоткрытого окошка, тут же поднял стекло до упора и принялся нажимать кнопки на мобильном телефоне.
Музыкант кинулся было к обидчику, но толстяк поймал его за руку.
— Стой, сынок, не надо. Ни к чему все это, — заговорил он спокойно, словно уговаривал ребенка съесть ложку манной каши. — Я все улажу, а вы идите в машину.
С этими словами он подошел к «Фольксвагену» и жестом попросил священника открыть окно. Тот оценил, на безопасном ли расстоянии находится чумазый, и опустил стекло до половины.
— Послушайте, святой отец, не надо милиции.
Я и музыкант поглядели друг на друга с недоумением.
— Мы очень опаздываем. А опоздать нам никак нельзя, никак. Я вам оставлю свой паспорт, — он поспешно достал из кармана брюк синюю книжечку и подал священнику, — а не позже, чем завтра, я к вам приеду и заплачу за ущерб. Идет?
Поп глядел на толстяка с крайним удивлением. Морщины на его лбу стали глубже, будто гармонь сжалась, отыграв свою задорную мелодию. Надо думать, сам он не ожидал такой легкой победы.
— Идет. Чего ж не идет, — сказал святой отец, взял документ и быстро написал адрес, по которому следовало явиться нашему сумасшедшему.
Музыкант плюнул на горячий асфальт и сел в машину, я последовала за ним.
— У твоего отца что, с головой не в порядке? Или сильно верующий? — спросил он тихо.
— Он мне не отец. Просто, предложил подвезти, как и вас. А с головой, наверное, не в порядке.
На всякий случай, я оторвала кусок белой бумаги, в которую был завернут пирог, записала помадой номер машины попа и спрятала в свою сумочку.
Дальнейший наш путь проходил в полной тишине. Только избитый «Жигуленок» время от времени стучал поврежденными внутренностями. Долговязый закрыл глаза и дремал, или делал вид, что дремал. Я смотрела в окно, то и дело подавляя желание высказать благодетелю свое негодование. Сам же он сосредоточенно всматривался в дорогу и выжимал педаль газа почти до упора. Мне было нестерпимо жаль этого странного человека. Но, в то же время, я испытывала досаду и даже злость за то, как малодушно он поступил, когда должен был отстаивать свою правоту до последнего.

Прошло около часа, и степь уступила место горным хребтам, возвещавшим о том, что Зеленоморск совсем близко.
— Смотрите, наш автобус, — нарушила я долгое молчание.
Впереди метрах в ста от нас полз красный междугородный автобус.
— Он! Он, сердечный! — подтвердил толстяк со странным воодушевлением и зачем-то прибавил ходу.
— Эй, папаша, потише! Твоей колымаге и так хватит приключений на сегодня, — проснулся музыкант.
Но альтруист будто не слышал его. Машина рвалась вперед со скоростью, крайне опасной для гористой местности.
— Едва успели, — пробормотал он, когда до автобуса оставалось метров десять, и вдруг вывернул на встречную полосу и пошел на обгон.
— Ээээ! Ты что делаешь?! — заорал музыкант.
Я крепко вцепилась руками в сиденье и смотрела вперед, пытаясь мысленно остановить легковую машину, идущую прямо нам в лоб. Вдоль встречной полосы тянулся обрыв, и водителю было некуда уйти от удара. Горячие секунды застыли, как воск свечи, капнувший на ладонь, и я с удивительной ясностью поняла, что столкновения не избежать…
В тот самый момент, когда в голове прозвучало последнее «Все!», наш сумасшедший вывернул руль вправо, вклинился перед автобусом, и выкинул в окно левую руку, показывая, что водителю следует остановиться. Раздался скрежет тормозов. Наша машина стала, как вкопанная. Автобус тоже остановился, а через секунду перед нашими глазами открылось самое страшное зрелище, какое я когда-либо видела: по не асфальтированной дороге, уходящей в горы, что были справа от нас, на шоссе вылетел КАМАЗ, наполненный щебнем. Со страшным грохотом он пересек дорогу, выломал ограждение и улетел в пропасть.
Люди тут же высыпали из автобуса и с ужасом смотрели туда, где исчез несчастный грузовик. Я тоже выскочила из машины и на ватных ногах подошла к уцелевшей части ограждения. Из-под отвесного склона поднималось черно-серое облако пыли, сквозь которое едва можно было разглядеть перевернутый КАМАЗ.
— Вызывайте скорую! — крикнул кто-то в толпе.
— Не надо скорую.
Люди расступились, и все взгляды обратились к низкорослому человеку в синей спецодежде. Его тело била крупная дрожь, лицо побагровело.
— В кккабине нет нникого, — еле выговорил он. — Я ззабыл поставить на ручник.
— Идиот! — заорал знакомый мне водитель автобуса. Лицо его было еще багровей, чем у бедолаги, отправившего в полет груженую машину. — Ты бы нас всех угробил, если бы…
Если бы не Бамбуковый Медведь! Только сейчас до меня дошло, зачем он проделал дикий маневр, чуть нас не погубивший. Глаза мои встретились со взглядом музыканта, стоявшего рядом.
— Он не мог увидеть грузовик, там везде деревья, густой лес, — громко зашептал он мне, будто в горячечном бреду. — Он знал! Говорю тебе, он знал! Потому не стал дожидаться милицию и гнал всю дорогу.
— Где водитель голубого «Жигули»? Где «Жигули»? — спрашивали в толпе.
Но машины нигде не было. Вместо нее на дороге стояли пожитки долговязого и чехол с гитарой, на котором висела моя сумочка. Кто-то дернул меня за руку.
— Вы же были в той машине? Где она?
Я пожала плечами.
— А кто водитель? Как его зовут?
— Бамбуковый Медведь, — машинально ответила я, пытаясь осознать все, что произошло.

***

Молодой лиственный лес, прозрачный и светящийся, точно россыпь цаворитов, начинался сразу же за задним двориком деревенской церкви. Серебристые луковицы двух ее куполов светились лазурью под безоблачным небом, а там, где на них падала тень листвы, слегка зеленели и покрывались темными щербинками, будто были сделаны из бирюзы. Я прохаживалась по выметенной белой дорожке и вдыхала полной грудью чистый утренний воздух. Как же хорош был день! Впрочем, теперь все мои дни были хороши.
Со времени необычайного путешествия прошло три недели. Сумасшедшие, радостные, интересные. Каждый день был полон событиями, яркими впечатлениями, новыми лицами. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько живой, и не ощущала так остро радость каждого шага, каждого вдоха.
Едва только выдался первый выходной, я принялась разыскивать священника по номеру машины, записанному помадой на клочке бумаги. Лишь этот человек мог назвать имя того, кому я была обязана своей новой жизнью. Причем, не исключено, что не только новой, а вообще — жизнью. Некоторые из пассажиров автобуса также непременно хотели найти его, но я не призналась, что в моей сумочке — ниточка, которая может привести к Бамбуковому Медведю. Странная ревность охватила меня. Так и хотелось сказать всем: «Я первая нашла его! Значит, он мой!» И сердце подсказывало, что не стоит слишком распространяться о подробностях того дня, пока не станет ясно, кто этот человек, и откуда он взялся. Если бы он хотел благодарности, то не стал бы убегать с места происшествия. О том, что, исходя из последнего суждения, и моя благодарность была ему ни к чему, я старалась не думать. Желание снова увидеть его было сильнее разумных доводов.
Вначале поиски привели в один из больших соборов Пустошева, но отца Василия (так звали священника) там не оказалось. Бойкая пыльная старушка, хитро прищурившись, поведала, что совсем недавно отец Василий оставил собор и перешел на службу в приход деревни Укромное, что рядом с Пустошевским лесом.
— Чтой-то у него там случилось, — прочавкала женщина и картинно покрутила пальцем у виска. — Раздал все свое добро, собрал матушку с ребятишками и уехал. Дашь чего бабуле на хлебушек? — добавила она твердо, как осведомитель, которому обязательно полагается вознаграждение за ценные сведения.
Именно потому я прохаживалась теперь по дворику деревенской церкви и ждала отца Василия, который по заверению кроткой работницы должен был появиться с минуты на минуту.
— Доброе утро. Вы ко мне? — услышала я, наконец, знакомый голос.
Я обернулась и увидела отца Василия. После нашей неприятной встречи я не слишком хорошо помнила его лицо, но мне все же показалось, что он сильно изменился.
— Ах, это вы! — всплеснул он вдруг руками и почему-то широко заулыбался. — Как хорошо, что вы нашли меня!
— Почему? — смутилась я.
— Как же, почему! Все это время я ждал вас.
Тогда он увлек меня на широкую деревянную лавку под сенью дерева с широкой густой кроной и стал рассказывать, чем обернулась встреча с Бамбуковым Медведем для него…

Водитель «Жигули» нарушил свое обещание и не явился на следующий день после аварии. Тогда отец Василий нашел в бардачке паспорт, открыл его и обнаружил на фотографии совершенно незнакомое лицо.
— И ведь тогда на дороге я проверял. Паспорт принадлежал ему. И фото было его. Я в этом уверен, — говорил Василий с горящими глазами.
Решив не оставлять это дело без разбирательства, священник отправился по указанному в паспорте адресу, где обнаружил благодарного владельца — некоего хирурга Осипова, потерявшего свои документы дня за три до того. Между ними завязался разговор, в ходе которого врач обратил внимание на родинку на лице священника и выразил крайнее беспокойство по поводу ее состояния.
— Я не придавал этому никакого значения. Меня ничего не беспокоило, — говорил отец Василий со слезами на глазах. — А тут…
Он отвернулся и замолчал на некоторое время.
— В общем, если бы тогда мы с вами не встретились, то шансов у меня почти не осталось бы. Кем бы ни был ваш спутник, он меня спас.
Священник повернулся и посмотрел мне в глаза. Слезы катились по его морщинистой щеке. Только сейчас я поняла, что изменилось в его внешности. Вместо большой родинки был аккуратный свежий шрам.
— А теперь скажите мне, кто он?
— Я приехала, чтобы задать этот вопрос вам.
И я рассказала ему свою историю, от начала и до конца. Он слушал молча, подняв лицо вверх и глядя, как по небу проплывают первые прозрачные облака.
— Как думаете, это был Бог? — спросила я, наконец, то, чего не решалась спросить даже у самой себя.
— Не знаю, — тихо ответил священник.
— Но если так, то неужели он не мог уладить все проще? Мановением руки. Он же всемогущ!
— Не могу сказать. Может быть, на самом деле, он не может сделать для нас больше, чем каждый из нас может сделать для другого, как думаете? Мы ведь по образу и подобию.
Я пожала плечами.
— Значит, нам его теперь никак не найти?
Священник внимательно поглядел на меня, крепко пожал мою руку и ничего не ответил. Погуляв еще немного в тени деревьев, я села в ожидавшее такси, и скоро лесная деревенька осталась далеко позади, утонув в зелени и собиравшихся клубах белых облаков. Водитель такси включил радио, и я услышала приятную знакомую мелодию.
— Вы могли бы сделать громче? — попросила я.
Мужчина нажал крошечную черную кнопочку, и из динамика полился звучный мужской голос:
На спине моей длинные шрамы,
Это от плети... или от крыльев,
Отзвук далекой, жестокой драмы,
Я знаю, ты помнишь, как это было.
Каждый из нас – по-своему ангел,
Вырваны крылья кем-то жестоким,
Властной рукою погашено пламя,
Нам предначертан удел одинокий.
В темной ночи нас увидеть непросто,
Словно волков в человечьей стае,
Кровью чужой мы зальем отголосок,
Знаний о том, что когда-то летали.
Память о том, что кого-то любили...
Мы забываем в кровавом угаре
Подлые руки, рвавшие крылья,
И о предательском, в спину, ударе.
На спине моей длинные шрамы,
Память о людях, когда-то предавших,
Каждый из нас – по-своему ангел,
Каждый из нас – по-своему падший.*
* Стихотворение «Ангелы» Дмитрия Шевчука

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

© 2018 Нина Шевчук ·  Дизайн и техподдержка: Goodwinpress.ru