Все мои рассказы находятся в этой рубрике
Рассказ «Если хочешь быть любимой»
Вот уже восемь часов в сумочке лежало то, что должно было полностью изменить жизнь Лены. Маленькая синяя коробочка, опоясанная белым скотчем, разместилась на бутербродах, задыхавшихся в пищевой пленке. От волнения Лену весь день мутило и есть совсем не хотелось.
Уведомление о бандероли пришло утром, и Лена успела забежать на почту до начала рабочего дня.
— Осторожно! – вскрикнула она, когда суровая заспанная тетка, отбывавшая на выдаче посылок, ахнула коробкой об стол так, что скрипнул гофрокартон. Тетка недовольно поджала губу, отчего ее подбородок тоже сложился гофрами.
— Харфор у тебя там, что ли?
— А вы почитайте, что у меня там, — обиженно посоветовала Лена.
Тетка отклонилась назад, настраивая дальнозоркие глаза, прищурилась и пробасила по слогам:
— Женс-кое-счасть-е.
— Вот именно!
— Тьфу-ты! Колготы, что ли?
Лена фыркнула.
— Если вам колготы – за счастье, то пусть будут колготы.
— Хамка, — разозлилась тетка и резко отодвинула бандероль. Забирай, мол, и катись. Счастливица несчастная!
Все-таки жаль
С самого утра в заводской бухгалтерии царила тяжелая угнетающая атмосфера. Даже нечуткий и спокойный человек, зайдя по какому-нибудь делу в наш тесный кабинет, старался поскорее ретироваться, так как начинал ощущать себя тонким листом бумаги, на который через увеличительную линзу направили горячий луч летнего солнца.
Причиной тому была Елизавета Петровна Рогова – младший бухгалтер, симпатичная молодая женщина с характером кастрюли-скороварки. Едва с Лизаветой случалась неприятность, даже самая незначительная, вроде сломанного каблука, как она тут же замыкалась в себе и излучала мощные эманации печали и раздражения. Потом, примерно через два часа, накипевшее внутри начинало заунывно шипеть, посвистывать и угрожало сорвать крышку и ошпарить окружающих потоком неудержимой истерики. Приостановить «автоклавирование» терзавших Лизу горестей обычно помогал душевный разговор, заедаемый шоколадными конфетами с мармеладом и запиваемый кофе со сливками.
Патент
Дверной звонок громогласно возвестил о том, что в дом Филиппа Аркадьевича Задумина пришел нежданный гость.
— Филька, разве у тебя сегодня есть ученики? — прокричала из кухни Анастасия, жена Задумина.
— Нет, Ася. Никого.
— Ну вот тогда иди и открывай! — ожесточенно выдала она, не расслышав ответ. После пятнадцати лет работы на машиностроительном заводе Анастасия стала тугоухой и сутулой, ступни ее растоптались, высохли и походили на задние лапы кенгуру. Хоть ей было всего сорок, на вид она годилась в матери Ольге Дмитриевне, тридцатипятилетней учительнице математики, которую любил Задумин.
По дороге с облаками
Спросите нескольких человек о самом необыкновенном путешествии в их жизни. Наверное, все они станут вспоминать то время, когда довелось им отправиться за многие сотни километров от дома. Сибиряк с теплотой и нежностью вспомнит, как при свете песочной луны гулял по ялтинской набережной и вдыхал запах искрящегося ночного моря. Крымчанин расскажет о том, как поразили его величественные московские соборы и простор столичных площадей. Москвич же, не исключено, с удовольствием поведает о прогулке на таиландском слоне и будет вдохновенно описывать статую золотого Будды.
Самое необыкновенное путешествие в моей жизни заняло не более трех часов. А было все так.
Четки
Если бы к своим неполным тридцати пяти годам Михаил Небогов написал хоть один успешный роман, сейчас он непременно покончил бы с собой. Сидя в старом проваленном почти до пола кресле и глядя на задернутые шторы, он представлял свои похороны. Массивный дубовый гроб, строгий и элегантный, в каком и подобает возлежать телу великого писателя, стоит на постаменте, густо украшенном бордовыми розами. Толпа поклонников бессмертного гения Михаила Александровича роняет слезы на блестящий паркет главного зала дома культуры Зеленоморска. Нет, лучше театра имени Луначарского. Там обстановка гораздо изысканней. Кроме того, в этом театре с ошеломляющим успехом прошла постановка по роману Небогова. Бывшие коллеги, перо которых не отточить до уровня мастерства Небогова даже на токарном станке, по очереди произносят торжественные речи. Каждый говорит о том, какой неоценимый вклад сделал покойный в современную литературу, создав пусть единственный, но непревзойденный шедевр. И как много мог бы он еще сделать, если бы не свел счеты с жизнью, устав от поисков нового источника вдохновения.
Персональный рай Виталия Заикина
Виталий Заикин стоял на коленях вот уже четыре минуты. Руки его были сложены ладонями вместе на уровне груди, глаза закрыты. Веки слегка подрагивали, губы шевелились, произнося беззвучные слова. Коленные чашечки начинали болеть от того, что тело Виталия вдавливало их в твердую поверхность пола всем весом крепкого тридцатилетнего мужчины среднего роста. Но Виталий терпел. Молиться следовало не менее пяти минут в день, иначе шансы на достижение поставленной цели могли сократиться. То, что поза, в которой он ежедневно возносил свои просьбы к небу, причиняла некоторые неудобства, было даже лучше. Хоть боль в коленных чашечках и не могла сравниться с изощренными самоистязаниями, которые практиковали миряне в средние века, но все же это, в некотором роде, являлось жертвой со стороны Виталика во имя собственного светлого будущего. Таким образом, он как бы говорил: «Вот видишь? Я терплю, а ты за это сделай меня директором филиала». Фразу эту Виталик не смел формулировать даже про себя. Он знал, как никто другой, что в диалоге с вышестоящими наглость и дерзость могли сослужить дурную службу. Однако, ожидание снисходительности в качестве вознаграждения за лишения было вполне оправданным.
Беременная
Если бы мои ягодицы умели читать и знали толк в истории средневековья, вчерашним утром они, наверняка, решили бы, что парковые скамейки города Зеленоморска изобрел инквизитор. Нелепое дощатое сооружение с редкими остроугольными секциями стало его лебединой песней. В тот самый момент, когда неподготовленный зад уставшего прохожего начинал адски ныть в тех местах, где деревянные бруски впивались в человеческую плоть, из дальнего угла преисподней будто слышался зловещий шепот палача:
— Я все еще здесь… Пусть сношен последний испанский сапог, а железная дева не заключит больше никого в свои кровавые объятия, но в Зеленоморске все еще стоят парковые скамейки… Мучьтесь же, потомки! Страдайте, несчастные!
Вот только ухо
В самом укромном уголке детской площадки, где покосившаяся карусель с грустью вспоминает детство своих ровесников, желтеет не заасфальтированный клочок земли. Сухая трава топорщится упругими щетинками, издалека напоминая потертый коврик в чьей-то прихожей. На коврике лежит пес.
Ласковое солнце сентября приятно греет круглый белый бок в аляповатых черных пятнах. Еще немного, и блестящая шерсть станет горячей, почти как оголенная труба в теплотрассе зимой. Тогда пес встанет и, пошатываясь, сменит положение своего нескладного тела — подставит солнцу тот бок, что успел остыть от прохладной мягкой земли.
Приятно! Так приятно, что не хочется поддаваться дремоте, вязкой и сладковатой, как каша в приюте. Пес вздрагивает и вытягивает все четыре лапы разом. От этого по телу пробегает чудесная ломота, переходящая в широкий урчащий зевок. Жизнь, можно сказать, удалась. Вот только ухо…
Иван да Марья
Когда Иван открыл входную дверь, в холодный сырой подъезд полилась уютная сладковатая теплота его дома. Несколько секунд он помедлил в проеме. Стоило войти в прихожую, снять пальто и ботинки, как пряное, едва уловимое ощущение сразу же улетучится. Дорогой сердцу дом — словно дорогие духи: первые секунды ты наслаждаешься их ароматом, но быстро привыкаешь и равнодушно принимаешься за свои обычные дела.
Маленькая жемчужная ракушка бра, жившая по соседству с зеркалом, бросала полосатые отсветы на золотистые обои.
«Не спит. Ждет», — заключил Иван и тихо притворил за собой дверь.
О жизни, смерти и фотографии
Когда свекровь, Елизавета Андреевна, увидела мой новогодний подарок, ее неживые татуажные брови встретились над переносицей, образовав хмурую покосившуюся крышу.
— Это что еще? – спросила она с натянуто-любезной улыбкой.
— Это портрет вашего Мусика. Разве не похож?
С небольшого полотна в скромной деревянной рамке на Елизавету Андреевну смотрела отвратительная морда ее возлюбленного шестнадцатилетнего кастрата кота Моисея, также известного под именами Мусик, Мосик, Масик и Усик. Выцветшие глазенки перекормыша глупо таращились из-под густых пучков шерсти. Нижняя челюсть сильно выдавалась вперед, напоминая троллейбусный компостер.
— В общем-то, не очень похож, — процедила свекровь. – Мусик – милое и доброе создание, а у тебя получился какой-то… – она сделала мысленное усилие, пытаясь подобрать нужное сравнение, — какой-то Горгулий.
— Я ведь не с натуры писала. По фото сложно передать характер, — отступила я, как делала довольно часто во избежание скандалов.